Интегра. Комплексное оснащение школ

Новости
Профессиональные сообщества

Земля для учителей

Прообраз современного ЕГЭ появился еще в СССР

24.02.2016
На то, чтобы проникнуться доверием к единому государственному экзамену, россиянам потребовалось 15 лет, за которые ЕГЭ пришлось серьезно измениться. Теперь, по данным ВЦИОМа, больше половины учащихся, родителей и учителей считают, что его результаты объективно отражают реальные знания. Журнал «Власть» вспоминает историю главной постсоветской образовательной реформы.
В 1990 году союзное Гособразование учредило Лабораторию централизованного тестирования учащейся молодежи. Эта организация должна была «определять уровень фундаментальной подготовки» школьников – их родители могли заплатить за тест и узнать, чего на самом деле стоят пятерки и четверки их детей. 
Уже тогда Гособразование рекомендовало ректорам засчитывать результаты этого тестирования в качестве вступительных экзаменов, и если в 1992 году таких вузов было всего восемь, то через семь лет их стало уже 250. В 1999 году через систему федерального централизованного тестирования прошло 350 тысяч человек, из которых 40 тысяч использовали полученные результаты при поступлении в вузы. 
Впрочем, такой вариант все еще казался абитуриентам и учителям какой-то экзотикой. «Сама идея отделения вступительных экзаменов от вузов рассматривалась в профессиональном сообществе как нечто невероятное, как несбыточная мечта, – вспоминает сотрудник ВШЭ, автор книги «Хроники образовательной политики: 1991-2011» Борис Старцев. – Когда ЕГЭ задумывался в конце 1990-х годов, вряд ли кто-то мог предположить, что удастся создать ту систему перехода из школы в вуз, которую мы имеем сегодня». 

Высшая школа экономики в 90-е годы оценивала объем всероссийского «вступительного рынка» в 1 миллиард долларов – столько родители страны тратили на подготовительные курсы, псевдорепетиторство и взятки.
Сама идея ЕГЭ принадлежала министру образования Владимиру Филиппову и ректору ВШЭ Ярославу Кузьминову. «Мы пришли в правительство Примакова в сентябре 1998-го, после дефолта. Сначала пришлось экстренно решать финансовые проблемы – задержки по зарплате учителям и преподавателям вузов, долги по ЖКХ, – вспоминает Филиппов (теперь он занимает должность ректора РУДН). – Но уже через год созрело понимание, что российское образование нуждается в решении серьезных содержательных проблем, которые копились десятилетиями». 
Самая сложная ситуация была с доступностью высшего образования: в регионах у большинства семей просто не было денег отправить детей в Москву поступать в вуз. Те же, кто все-таки попадал в столицу, должны были за несколько дней в нервной обстановке сдать сразу несколько вступительных экзаменов, соревнуясь с теми, кто год целенаправленно учился на подготовительных курсах, и детьми чиновников разных рангов.
Вторая серьезная проблема – значительный разрыв между уровнем школьного образования и вузовскими экзаменами. «Университеты специально завышали планку вступительных испытаний, чтобы больше школьников поступали на платные курсы или учились у репетиторов», – уверен экс-министр Филиппов. Высшая школа экономики в те годы оценивала объем всероссийского «вступительного рынка» в 1 млрд долларов – столько родители страны тратили на подготовительные курсы, псевдорепетиторство и взятки. 

Осенью 1999 года министр образования Владимир Филиппов впервые публично заявил, что министерство готовится ввести единое тестирование для всех выпускников школ страны. На правительственном уровне этой идее оказывал поддержку Герман Греф, возглавлявший тогда фонд «Центр стратегических разработок». 
Первый экспериментальный ЕГЭ был проведен в 2001 году в шести субъектах РФ, причем в некоторых регионах по новой схеме сдавали всего один из экзаменов. Тогда же были закреплены три основных принципа новой системы. Испытания проходили в чужой школе, работы проверяли независимые эксперты. Значительная часть заданий была сформулирована в виде тестов, где нужно выбрать правильный ответ из нескольких предложенных. И, наконец, результаты ЕГЭ можно было отправить в несколько вузов, вместо того чтобы ехать в другой город и сдавать экзамены там. 

Условия в 2001-м были крайне мягкими. Когда в некоторых регионах учителя и родители забили тревогу из-за слишком сложных, по их мнению, заданий, им тут же пошли навстречу: до конца проведения эксперимента действовало правило, по которому ученик гарантированно получал минимальную тройку в аттестат, даже если не смог решить правильно ни одного задания. Несмотря на все опасения, первый ЕГЭ прошел гладко. Но от критики это его не спасло. 
«В 2003 году меня руководство страны спросило: «Что это за ежегодное весеннее обострение? Как приходит май, все начинают биться против ЕГЭ?» – вспоминает Владимир Филиппов. – Тогда я начал перечислять, кто выступает против, и объяснять, почему им не нравится экзамен». 
Больше всего, по его мнению, переживали учителя: раньше они ставили выпускные оценки на экзаменах, а теперь знания их учеников оценивал кто-то другой. Недовольны были директора школ, которые больше не могли «раздавать» золотые медали, а также рядовые преподаватели вузов, которые подрабатывали «целевым» репетиторством. 
«А кто тогда за ЕГЭ?» Я и ответил: «Население. Абсолютное большинство населения страны поддержит ЕГЭ, когда поймет, что детям больше не надо ехать через всю страну, чтобы сдать экзамен». Прогноз министра сбылся только через 13 лет. 

Изначально вместе с ЕГЭ предполагалось ввести еще одну серьезную новацию – ГИФО, государственное именное финансовое обязательство для оплаты высшего образования.
Список основных претензий к госэкзамену был сформирован за первые несколько лет и с тех пор практически не менялся. Особую ненависть вызвала тестовая система проверки знаний: экзамен сразу окрестили угадайкой, а родителей пугали, что их детей школа будет учить только «проставлять крестики». Схожим обвинением было «натаскивание на ЕГЭ» – родители и учителя переживали, что старшеклассники готовятся только к нескольким экзаменам, а на остальные предметы не обращают внимания. В значительной части вузов утверждали, что после введения ЕГЭ упало качество приема: раньше профессора могли на экзамене пообщаться с потенциальными студентами, лучше проверить их знания и творческие способности, а теперь все решается через обезличенные результаты экзамена. Лидером этой группы ректоров стал глава МГУ Виктор Садовничий, который неоднократно публично заявлял, что не доверяет результатам ЕГЭ, и добился для главного университета страны права проводить дополнительные экзамены. 
Не доверяло ЕГЭ и то самое население, на поддержку которого надеялся министр Филиппов: каждый второй утверждал, что ребенок его знакомых учится в одном вузе с кавказскими студентами, которые плохо говорят по-русски, но при этом сдали ЕГЭ на 100 баллов. 

«Настоящим объектом критики должен был быть не ЕГЭ, а те проблемы в образовании, которые он высветил, – считает Любовь Глебова (возглавляла Рособрнадзор в 2008-2012 годах). – С введением ЕГЭ стало сложнее не учить уроки, нельзя договориться с учителем о хорошей оценке». 
В 2004 году министром образования и науки стал физик Андрей Фурсенко, причем поначалу и он высказывался о ЕГЭ скорее скептически. В Минобрнауки даже всерьез обсуждали, не сделать ли госэкзамен добровольным для школьников и вузов. 
Фурсенко принял решение сделать ЕГЭ обязательным с 2009-го и на долгие годы стал главной мишенью для критиков: из-за госэкзамена он регулярно возглавлял антирейтинг самых непопулярных у населения министров. 
«Первые два года основные претензии были к тестам, – вспоминает Виктор Болотов, в 2004 году возглавивший Рособрнадзор и отвечавший за проведение ЕГЭ. – Критики вылавливали ошибки и обсуждали их, забывая, что в вузовских экзаменах ошибок было не меньше. Вторая главная претензия – что вузам недостаточно ЕГЭ, им надо «в глаза посмотреть абитуриентам». А мы отвечали: «Да вы на самом деле в карман им хотите посмотреть!». 

Если разобраться, ЕГЭ не был такой уж бескомпромиссной реформой, которой всем пришлось подчиниться. Тем же ректорам удалось отстоять часть своих интересов. Так, изначально вместе с ЕГЭ предполагалось ввести еще одну серьезную новацию – ГИФО, государственное именное финансовое обязательство для оплаты высшего образования. В зависимости от набранного количества баллов ЕГЭ, абитуриент должен был получить от государства определенную сумму на высшее образование: отличники смогли бы учиться бесплатно в любом вузе, хорошистам пришлось бы немного доплачивать или выбрать университет с меньшей стоимостью обучения и так далее. В итоге должен был получиться аналог школьного «подушевого финансирования», когда студенты «голосуют ногами», принося государственные деньги в бюджет только лучших вузов. 
Однако, несмотря на все усилия главы ВШЭ Ярослава Кузьминова, ректорское сообщество выступило резко против этой идеи, и от введения ГИФО власти в итоге отказались. Ее заменили системой образовательных банковских кредитов, которая так и не заработала до сих пор. 

Постоянная критика в итоге принесла результаты – практически каждый год в процедуру ЕГЭ вносились небольшие изменения. Сейчас экзамен уже мало чем напоминает тот первый эксперимент 15-летней давности. 
«Я же всегда говорил, что для меня в ЕГЭ главное – принцип независимой оценки знаний, – заявил «Власти» Андрей Фурсенко. – Процесс сдачи экзамена должен быть отделен от тех, кто учил, кто учился и кто собирается учить дальше. Мне кажется, этот принцип сохранен. А тесты, сочинение — это уже вторично по отношению к главной идее». 

Статья целиком

По информации журнала «Власть»
Фотоиллюстрация из архива НООС

Подготовила Вера Владимирова

Комментарии

Для добавления комментария необходимо авторизоваться.


Вход